xwap.me
TOP 100+ Mobile Games

Каверин Вениамин - Освещенные окна - Страница 41

у Гоголевской и Сергиевской, где всегда
стоял знакомый городовой, семинариста с красной повязкой на рукаве. На
повязке появилось незнакомое слово: "Милиция".
Можно было не сомневаться в том, что революция действительно произошла,
а не приснилась. Но мне казалось странным, что она произошла без баррикад,
без уличных схваток. Только в Петрограде немногие из городовых оказали
сопротивление. В Пскове их почти не трогали -- пристава Матвеева я встретил
на Сергиевской в штатском. Ни единого выстрела! Между тем царь отрекся от
престола именно в Пскове...
Да, революция произошла с удивительной легкостью и быстротой. Не
оказалась ли она неожиданностью даже для революционеров?
По-видимому, на этот вопрос мог ответить Толя Р., семиклассник, который
жил у нас, потому что в городе Острове (откуда он был родом) не было мужской
гимназии. Мама согласилась взять его на пансион в надежде, что он, как
примерный мальчик, благотворно подействует на меня и Сашу. Примерный мальчик
стал пропадать до полуночи -- он участвовал в одном из подпольных кружков.
У Толи были серые смеющиеся глаза и отливающие синевой впалые щеки. Он
долго, умно разговаривал с гимназистками, а потом, смеясь, рассказывал, что
ему опять не удалось влюбиться. В конце концов удалось, и с тех пор он был
постоянно влюблен -- каждые две недели в другую.
В нем была черта, о которой я догадывался и в те годы, когда мы почти
не думали друг о друге. Он ценил настоящее, но будущее имело для него
неизмеримо большее значение. "Сейчас" было черновиком для "потом", сегодня
-- для завтра. А когда наступало завтра, он снова мог не пообедать, опоздать
на свидание, не приготовить уроки. Впрочем, он их никогда не готовил.
В эти дни его "существование начерно" превратилось в почти полное
исчезновение. Он являлся с новым поразительным известием, хватал со стола
кусок хлеба и убегал.
Я встретил его на набережной вечером, третьего или четвертого марта. Он
куда-то летел, заросший, похудевший, мрачный. Не помню, о чем я спросил его.
Вместо ответа он сильно ударил меня кулаком в грудь и ушел.
Я не стал спрашивать -- за что? Я понял. Пока я строил баррикады в
воображении, он на деле готовился к революции и теперь был в бешенстве, что
ему ничем не удалось пожертвовать для нее.

3
Я помню общее собрание учащихся средних учебных заведений в актовом
зале гимназии под председательством нашего директора Артемия Григорьевича
Готалова. В городе говорили, что он -- карьерист, потому что во время войны
переменил свою немецкую фамилию на русскую. Но мне он нравился. Он был
высокий, полный, величественный, с зачесанными назад серо-стальными
волосами. Мне казалось, что настоящий директор должен ходить именно так --
тяжеловато и неторопливо, именно так покровительственно щурить глаза и
слегка заикаться. Нижняя губа у него была большая, немного отвисшая, но тоже
представительная. Гимназисты непочтительно называли его Губошлепом.
Не прошло и полутора лет с тех пор, как он устроил гимнастический смотр
на плацу у Поганкиных палат и в присутствии генерала Куропаткина произнес
речь о том, что воспитанники Псковской Александра Первого Благословенного
гимназии проходят сокольскую и военную подготовку, думая только о том, чтобы
поскорее попасть на позиции и, если понадобится, умереть за российский
императорский дом. Положение вещей изменилось с тех пор, и новая речь на
первый взгляд ничем не напоминала прежнюю. Но было и сходство. В обоих
случаях директор обращался к нам и в то же время не к нам. На смотру -- к
генералу Куропаткину, а на собрании -- к Временному правительству, которое
он, на всякий случай, все-таки не назвал.
Так или иначе, всем стало ясно, что он одобряет революцию и стоит на
стороне новой власти. Одновременно он решительно возразил против "излишне
активного" участия воспитанников средних учебных заведений в дальнейшей
общественной работе. То, что было допустимо в первые, радостные дни,
является нежелательным теперь, когда учащиеся должны заботиться о том, чтобы
закончить год с должным успехом.
На собрание почему-то пришли родители, и это было ошибкой, потому что
оно сразу же стало напоминать горячие завтраки, которые одно время
устраивались в этом же актовом зале на большой перемене. Мамы в белых
передниках ходили между столиками, мы ели булочки, пили какао, нельзя было
капнуть на скатерть, и многие, в том числе и я, давились, потому что не
любили какао.
Теперь родители, среди которых были гласные городской думы, сидели в
первых рядах, нарядные, торжественные, а некоторые сдержанно-грустные --
быть может, жалели, что революцию, как горячие завтраки, нельзя отменить.
Отец Марины Барсуковой, прихрамывая, поднялся на кафедру, и его
выслушали с уважением. Он сказал, что мы напоминаем ему стихотворение
Некрасова:
Идет, гудет зеленый шум,
Зеленый шум, весенний шум...

И прибавил, что счастливые события, развернувшиеся с такой
стремительностью, не исключают трудностей в новом образе жизни и мышления.
Потом ввалились шумной толпой семинаристы, и всю благопристойность как
ветром сдуло. Они не садились -- да и не было мест. Лохматые, веселые,
многие в высоких сапогах, они встали вдоль стен, в проходах, сели на окна.
Собрание было, как его назвали бы теперь, организационное. В Петрограде
уже существовал ОСУЗ -- Общество учащихся средних учебных заведений. Такое
же общество предполагалось в Пскове. Записывались накануне, теперь
предстояло выбрать председателя, и директор предложил кадета выпускного
класса князя Тархан-Моурави.
О, какой шум поднялся, едва он назвал это имя! Гимназисты издавна
враждовали с кадетами, а для семинаристов, которые почти все успели
записаться в эсеры, было вполне достаточно, что Тархан-Моурави -- князь.
-- К черту к
Стр.
Мобильные Знакомства
Информация
waplog